Игумения Арсения

(Из записок Е.И.Рерих)

Приложение:
Из жизнеописаний игумении Арсении
Из записок матушки Арсении
Из писем к П.А.Брянчанинову и другим корреспондентам

В архиве Павла Фёдоровича Беликова (Козе-Ууэмыйза, Эстония) сохранились машинописные листки (14 страниц) записей Е.И.Рерих о своих предках и родственниках, с подзаголовками «Род Шапошниковых», «Герб рода Голенищевых-Кутузовых», «Род бабушки Азарьевой», «Род Путятиных».

Кирилл П. Беликов запомнил слова своего отца, что по настоянию сыновей Елена Ивановна по памяти составила такую родословную.

Ряд особенностей этого машинописного текста (подробнее о них в предстоящей полной публикации) говорит за то, что:

1) он был в своё время перепечатан с некоей другой неправленой перепечатки — которая (вне всякого сомнения, не просмотренная Е.И.Рерих), в свою очередь, непосредственно или же опосредованно восходила к её рукописным листкам;

2) это были действительно «записки по памяти» (периода 1954–1955 гг.), предназначенные для домашних, но никоим образом не для публикации в таком виде.

Последнее лишь подтверждается тем, что заголовок «Герб рода Голенищевых-Кутузовых» и первые три абзаца за ним никак не выделены среди остального текста, хотя на самом деле списаны с официального документа (Копии из Гербовника дворянских родов*, выданной Василию Ив. Голенищеву-Кутузову, деду Е.И.Рерих, в Правительствующем Сенате в 1798 г.), подлинник которого хранился у Рерихов**.

Замечательные результаты едва ли не исчерпывающих исследований И.В.Сахарова**** Общий гербовник дворянских родов Всероссийской Империи, начатый в 1797-м году. Часть вторая. Первое отделение. [Раздел 3.] Гербы родов Дворянских Российской Империи. С.31, 31а.

** Цветное воспроизведение см.: Утренняя Звезда. №2–3. М.: МЦР, 1997. С.370–371.

*** Сахаров И.В. Предки и родня Е.И.Рерих с отцовской стороны: Просопография и генеалогия семейства Шапошниковых и его родственного окружения по архивным документам // Международная научно-практическая конференция «Рериховское наследие». Т.1. СПб., 2002. С.496–565. дают, на наш взгляд, веские дополнительные доводы в пользу того, что:

а) Е.И.Рерих оставила эти записки в рукописном виде,

б) перепечатывались они первый раз, скорее всего, уже после её ухода, причём тот, кто это делал, не слишком вникал ни в сам материал (так, из текста вышеупомянутой Копии выпала фраза «У сего Гавриила был праправнук Фёдор Александрович Кутуз» — о предке, с которого пошла сама фамилия Кутузов!), ни в нюансы далеко не самого разборчивого почерка (в котором, к примеру, Варенцова и Воронцова могли выглядеть практически одинаково).

В этих записках отразились сведения, которые бытовали в семейном кругу, в том числе нигде больше не записанные, и даже сами неточности в них подчас весьма показательны (чужие опечатки, понятно, не в счёт). Исследователи получили ценнейший ориентир для дальнейших изысканий — и нет сомнений, что их усилиями со временем по архивным и печатным источникам в этом направлении будет так или иначе выявлено всё, что там можно обнаружить.

Вчитываясь в эти строки, подчас обрывающиеся на полуслове, с почти дословными повторами, трудно отделаться от впечатления, что они писались урывками, без каких-либо мыслей о литературной отделке и практически не заглядывая в уже написанное. Вспомним, однако, какая ноша лежала на плечах Е.И.Рерих в последние годы её жизни, — и для справедливых претензий к автору записок за их несовершенства просто не останется места: лишь восхищение, как ей удавалось выкраивать для них время, и огромная признательность за то, что они вообще появились.

Машинопись из архива П.Ф.Беликова воспроизводится нами с минимальными изменениями, касающимися знаков препинания; в угловых скобках раскрыты сокращения и отточиями ‹...› обозначены выпущенные места; добавленное нами заключено в квадратные скобки; буква ё также добавлена при публикации.

Единственное исключение — написание фамилии Себряковы именно так, хотя в машинописи они всюду Серебряковы. Мы более чем склонны видеть здесь «смысловую правку» того, кто первым перепечатывал записки Е.И.Рерих. Чтобы такое предположение не показалось совсем надуманным, отметим, что поминаемый ниже Василий Михайлович Себряков постоянно присутствовал в ежегодных изданиях Адрес-календарь, или Общий штат Российской Империи..., и тем не менее в одном из выпусков (на 1879 г.) вдруг оказался Серебряковым.

Если бы петербургским коллегам удалось узнать дату свадьбы Василия Вас. Голенищева-Кутузова и Анастасии Вас. Себряковой (предположительно между серединой 1880-х гг. и 1891 г.), то тем самым мы узнали бы, когда произошла эта столь памятная для Е.И.Рерих встреча с игуменией Арсенией, впечатления от которой она пронесла через всю жизнь...

И ещё о знаменательных встречах, дату которых хотелось бы установить. В одном из помещённых ниже писем игумения Арсения вспоминает о своём приезде в Петербург, о поездке вместе со своей корреспонденткой (обозначенной как А.С.) в Кронштадт к отцу Иоанну и о посещении самим Иоанном Кронштадским того дома в Петербурге, где они жили («нашего дома»). Когда же это было?

К сожалению, письма игумении Арсении к А.С. не датированы. Однако из содержания их следует, что это было не ранее 1883 г. И что, вне всякого сомнения, А.С. — одна из трёх её племянниц, дочерей её брата Василия Михайловича Себрякова; что она близко к сердцу принимала многочисленные трудности игумении Арсении (связанные, очевидно, со строительством и усовершенствованиями в монастыре), и что перед этими петербургскими встречами она проживала вместе с родителями, где-то недалеко от Усть-Медведицкого монастыря. Какие же обстоятельства одновременно привели игумению Арсению и А.С. в Петербург? Трудно удержаться от предположения (которое, конечно, нуждается в проверке) — не происходило ли всё это в те самые дни, о которых рассказывает Е.И.Рерих?

Конечно, очень хотелось бы надеяться, что со временем где-то будут обнаружены хоть какие-то более ранние версии этих материалов из архива П.Ф.Беликова, с меньшим количеством того, что после Е.И. Рерих привнесли туда переписчики.

Из записок Е.И.Рерих

Прадед Иван Голенищев-Кутузов1 ‹...›. Имел двоих сыновей и одну дочь ‹...›.

Старший сын ‹...›.

Второй сын Василий2 ‹...› имел ‹...› восемь детей. Четыре сына, из которых двое умерли в детстве, и 4 дочери. Старший сын ‹...›. Младший — Василий3 ‹...› был женат на Анаст. Вас. Себряковой4, отец её был Вас. Михайл. Себряков5, губернский предводитель дворянства в области Войска Донского и камергер Его Величества. ‹...›

Вас. Вас. Г.-К. имел четырёх дочерей: старшая, Нина (или Анна)6, сделалась настоятельницей монастыря в Палестине ‹...›.

Дядя Вася, брат моей матери, был женат на дочери Василия Михайловича Себрякова, губернского предводителя дворянства в области Войска Донского и камергера Его Величества ‹...›.

Василий Мих. Себряков имел сестру, которая приняла постриг в самые молодые годы в силу видения, кот‹орое› она имела ещё в отрочестве. Она видела прекрасный храм, и на стенах храма были вписаны женские имена. И услышала Голос, сказавший ей, что она будет основательницей этого храма и женского монастыря при нём. Имена, записанные на стенах, — имена её сподвижниц. Среди них стояло и её имя.

Она пожертвовала всё своё большое состояние и стала настоятельницей монастыря. Все запечатлённые на камнях стен имена её сподвижниц [подтвердились, они] оявились её сотрудниками. Народ почитал её святой.7 В семье она пользовалась большим почётом. Конечно, она приехала на обручение и свадьбу племянницы за моего дядю, и очень одобрила всю нашу семью. Помню её сидящую в большом, глубоком кресле, всю в чёрном и с таким добрым выражением глаз! Все родные с детьми собрались принять её благословение. Я немного замешкалась, и мать моя тихо, но серьёзно выговаривала мне. Но добрые глаза её остановились на мне, и она позвала меня, и когда я подошла, чтобы принять благословение, она ласково положила руку на мою голову и, посмотрев на мою мать, громко и отчётливо сказала: «Она лучше вас всех». Это произвело сильное впечатление, и, вероятно, потому я стала любимицей моих родных, особенно моей новой тётки — жены дяди Васи. Жена моего дяди отличалась редкой добротой и чудесным нравом. Нрав её наследовала её старшая дочь, настоятельница монастыря в Палестине.

Приложение

Из жизнеописаний игумении Арсении

(Память 21 июля** 3 августа по нов. стилю.

Здесь и далее примечаниями в виде цифр обозначен источник цитирования (см. библиографическое описание в конце приложения).)1

В ночь под 22 июля 1905 года мирно скончалась о Господе великая старица, игумения Арсения (Себрякова), настоятельница Усть-Медведицкого монастыря Области войска Донского. Почила она смиренной странницей, далеко от своей родной обители, от близких, горячо любящих её духовных детей, в благодатном Сарове, под чудным покровом Преподобного Серафима, этого великого учителя смирения, к которому она питала особенную веру и любовь. И теперь, возымев горячее желание посетить его обитель, поклониться его мощам, она исполнила своё благочестивое намерение, несмотря на старческие годы, болезнь и предчувствие близкой кончины.

Мало известная шумному свету, игумения Арсения была одной из редких избранниц Божиих не от мира сего** Ин. 18, 36., всё оставившая и последовавшая Христу. Всю свою 72-летнюю жизнь посвятила она на служение Богу и людям и, как светильник горяй и светяй**** Ин. 5, 35., она многих освящала и просвещала своим живым словом, своим примером и дивными подвигами души. Смиренная труженица пустынной обители, она была велика своей живой верой в Бога, своей любовью к Нему, своими подвигами, столь высокими, в особенности в наше время, оскудевшее истинными подвижниками. Об этой высокой жизни, о дивных подвигах её, я решаюсь поведать миру своею слабою неумелою рукою. Я верю, что там, в загробном мире, своею бессмертною душою матушка видит нас. Благослови же, родная, мой труд, направи мои мысли, вдохнови моё сердце!2

Игумения Арсения в мире Анна Михайловна Себрякова. Её родители Михаил Васильевич и Мария Алексеевна Себряковы были знатные и самые богатые дворяне во всём Войске Донском. Отец её занимал высокую и почётную должность областного предводителя дворянства Войска Донского, был образованным русским человеком прошлого столетия и глубоко религиозным. Матери своей Анна Михайловна лишилась рано, лет пяти или даже менее того, так что не помнила её.

Её родители, как люди благочестивые и набожные, ежегодно ездили в Воронеж на поклонение мощам святителя Митрофана и для беседы со святителем воронежским Антонием. Иногда в такое путешествие Михаил Васильевич и Мария Алексеевна брали с собой кого-нибудь из детей. Раз, когда Анне Михайловне было три года, родители взяли и её с собою и, по обыкновению, посетили архиепископа Антония, прося его святительского благословения их малолетней дочери Анне, которую няня держала на руках; но девочка вырвалась с рук няни и поклонилась в ноги архиепископу Антонию, к великому удивлению и изумлению её родителей и няни. Тогда великий святитель благословил ребёнка и сказал: «Ваша дочь Анна будет монахиня и великая подвижница».1

... Один случай из её раннего детства поразил окружающих и вызвал немало разговоров в семье. Мария Алексеевна, мать её, благоговейно чтила святителя Митрофана Воронежского, от иконы которого получила дивное исцеление во время тяжкой болезни. С тех пор она ежегодно с Михаилом Васильевичем совершала путешествие в Воронеж. Иногда дети сопровождали их. В одну из таких поездок они взяли с собой маленькую Анету, которой шёл тогда третий год. В то время в Воронеже был архиепископом преосвященный Антоний (Смирницкий), многими почитаемый за свою строгую святую жизнь и прозорливость. Михаил Васильевич был давно знаком с ним и глубоко уважал его. По приезде в Воронеж родители Анеты и на этот раз, как всегда, поспешили посетить архиепископа, взяв с собой и её. И вот, как только она увидела святителя, то быстро вырвалась из рук державшей её няни, побежала к нему и поклонилась в ноги. Прозорливый старец благословил её и, обращаясь к изумлённым родителям, сказал: «Эта будет великая жена». Слова его сбылись, так как игумения Арсения поистине была велика своими подвигами и духовной жизнью.2

Отец Анны Михайловны, рано сделавшись вдовым, всю свою жизнь посвятил на воспитание детей, которых у него осталось шестеро: три сына и три дочери, из них Анна была младшая. Он стал вести жизнь аскета и строго наблюдал за детьми, дал им блестящее образование и светское воспитание — достойные того высокого положение, какое он сам занимал; но более всего обращал внимание на православно-христианское воспитание души ребёнка, развивал уважение ко всему святому, заставлял изучать жизнь подвижников и мучеников. Более всех он обращал внимание на младшую свою дочь, а Анна Михайловна от природы была одарена редким умом, памятью, соображением, находчивостью, восприимчивостью и отзывчивостью ко всему доброму.1

Анете было шесть лет, когда умерла её мать. Несмотря на то, что она имела несколько братьев и сестёр, Анета стала чувствовать себя очень одинокой. Михаил Васильевич вёл строгую, полумонашескую жизнь и хотя очень любил детей, но не был щедр на ласки. «Бывало, если случалось, что он приласкает кого-нибудь из нас, а это случалось нечасто, — рассказывала матушка игумения, вспоминая своё детство, — то ласка его как-то особенно чувствовалась, и радости не было конца».

Одарённый от природы большим умом, Михаил Васильевич был высокообразованный человек. Он интересовался астрономией, литературой, естественными науками, душою же был глубоко верующим христианином. После смерти любимой жены, отказавшись от светских удовольствий, он несколько лет прожил безвыездно в своём имении Себрово, углубляясь в созерцательную жизнь, и только в детях находил утешение и как бы некоторую цель мирской жизни. Конечно, такая семейная обстановка, как и личные взгляды Михаила Васильевича на жизнь, не могли не отразиться на воспитании детей. Они любили слушать его, когда он иногда, в час отдыха, заходил к ним в детскую и подолгу беседовал с ними, часто касаясь возвышенных предметов; его же сосредоточенный вид внушал им благоговейное чувство: они не только почитали его как любимого отца, но и видели в нём какой-то высший идеал.

В особенности всё это глубоко западало в чуткую, юную душу его младшей любимой дочери Анны.

Позже, когда она уже была монахиней, он говорил ей: «Ты — исполнение моей мечты; всё, что думал сделать я и не сделал, ты исполнила. Когда тебе было 7 лет, однажды я ходил по саду; в душе моей росла решимость оставить всё и тайно уйти в монастырь. Грустно было мне, слёзы лились из глаз. Вдруг из тёмной отдалённой аллеи выбегаешь ты, бросаешься ко мне, обвиваешь своими ручками мою шею и с беспокойством спрашиваешь, о чём я плачу? Я принял твоё появление за ответ свыше на мои мысли. В душе моей сказалось: „Нет, нет, не могу её оставить, займусь её воспитанием“. С тех пор я оставил мысль о монашестве. Ты точно сказала мне: „Оставь свои намерения, ты не должен покидать меня, а я их исполню“».

В семье в праздничные и воскресные дни был обычай собираться в кабинете Михаила Васильевича, где кто-нибудь из старших детей читал Евангелие или Жития Святых, а он сам объяснял прочитанное. Чтения эти и беседы производили всегда глубокое впечатление на Анету. «Меня так поражало в детстве, — рассказывала она потом, — дивное, высокое учение Спасителя; а мысль, что мы не исполняем Его святые заповеди, глубоко возмущали мою душу». «Отчего же мы не делаем того, что велит Господь? — спрашивала она у сестёр после ухода отца. — Отчего мы не раздаём всего и не идём за Ним?» Сёстры смеялись над подобными её вопросами, которые она всё чаще и чаще повторяла.2

Если старшие сёстры не всегда сочувственно относились к ней, зато она нашла в меньшом брате Васеньке верного друга, которому решилась поверять свои заветные мысли и которого не переставала глубоко любить всю свою жизнь. Он подходил к ней своим сосредоточенным характером и любовию к уединению. Она любила слушать его игру на скрипке и всегда по окончании уроков спешила к нему в сад, где он с нетерпением поджидал её, наигрывая её любимые мотивы. Часто любили они вместе качаться на качелях и рассуждать о высоких предметах. Хотя Васенька не мог всегда дать ей ответ на волновавшие её вопросы, но никогда не смеялся над ней и безгранично любил её.2

...Не находя ответа на свои недоумения, она стала обращаться с молитвой к Богу, прося Его указать ей тот идеал, служить которому составило бы цель всей жизни. Горячая детская молитва была услышана. Господь постепенно стал открывать её юному уму, что высший, прекраснейший идеал в мире — Сам Господь Бог. Точно завеса спала с её глаз, так стало ей ясно, что в Боге — покой, счастье и вся жизнь. Желание искать Его, стремиться к Нему, служить Ему озарило всю её душу, наполнило всё существо неведомой ей дотоле неземной радостию. ... Ей было тогда 14 лет. Жизнерадостная и самоотверженная, живая и сосредоточенная, строгая к себе, ласковая и приветливая со всеми, с возвышенной душой и пытливым, глубоким умом, просвещённым благодатью Божией, она была как прозрачный сосуд, весь озарённый внутренним светом.

О монашестве она ещё не думала. Ограничивать местом своё искание Бога ей не хотелось. Впоследствии матушка Арсения рассказывала так о тогдашнем состоянии своей души: «Цель жизни — искание Бога и служение Ему — найдена; вопрос решён, а путь укажет Сам Господь. Мне думалось, что ни место, где я живу, ни круг, в котором вращаюсь, — не удержат меня. Если здесь, в родной семье, не найду я, чего жаждет моя душа, уйду в монастырь. Если не найду и там, пойду дальше, оставлю отечество, даже религию, если не найду истины в христианстве».

Она стала предаваться усиленной молитве, чтению духовных книг и подвигам, которые старательно скрывала от всех. Под обложкой светской книги она держала при себе Евангелие, которое постоянно читала, принимая не одним умом, но и сердцем слово Божие. Никто из окружающих не знал, что творится в юной душе; не знали, что, весёлая в обращении с другими, беззаботная по наружности, она по ночам, когда другие безмятежно спали, подолгу со слезами молилась и ложилась отдохнуть на голом полу.

Так прошло её детство и первые годы отрочества. Уже просватались и вышли замуж её старшие сёстры, и Михаил Васильевич стал думать о женихе для своей младшей дочери. В это время они всей семьёй жили в Новочеркасске, и отец решил вывозить её в свет. Анне Михайловне шёл тогда 16-й год. Прекрасная собою, умная, образованная, богатая, она пленяла многих. Вся слава мира, казалось, была перед нею, но самоё её никто и ничто не пленяло. Душа её, уже вкусившая духовных наслаждений, не могла удовлетворяться чем бы то ни было мирским, и только какой-то непонятный для неё самой страх удерживал её от признания во всём отцу. Может быть, жалела она огорчить его, расстроив все его планы и мечты о её будущности. Между молодыми людьми, посещавшими тогда их семью, был один богатый молодой человек привлекательной наружности, нравившийся Михаилу Васильевичу, которому он, кажется, не прочь был отдать своё «сокровище», как иногда называл он любимую дочь. Однажды он спросил её, нравится ли ей этот молодой человек? «Да, — отвечала она. — Это прекрасное Божие создание. Много получил он от своего Создателя. Как благ и щедр Господь!» Удивлённый таким ответом, Михаил Васильевич спросил её, не любит ли она его? Она отвечала: «Я люблю только Господа; не вы ли сами учили нас любить Его?» И тут только впервые решилась она заговорить с отцом о том, что так давно хранила в сердце. Она просила его благословения оставить мир и посвятить всю свою жизнь Богу. Молча, со слезами на глазах, слушал он её пылкую речь. Когда же она кончила, он крепко поцеловал её в голову и растроганно произнёс: «Да благословит тебя Господь, дитя моё!»

Но это настроение продолжалось у него недолго. Может быть, он сомневался в твёрдости её решения, считая её слова детским лепетом. Может быть, жалел он отдать её, такую нежную, такую горячо им любимую, на суровый подвиг, который она избирала... Он не заговаривал с ней больше об этом и начал вывозить её в свет. С болью в сердце покорилась она этому решению. Ничто не могло радовать её: ни богатые наряды, ни драгоценные вещи, которые сам он, её любимый батюшка, покупал ей. Оставаясь ко всему равнодушной, она глубоко скорбела, что её не поняли. Светская жизнь со всей своей пустотой так тяготила её, что она доходила даже до болезни. Не раз просила она, ссылаясь на головную боль, позволения остаться дома, когда всё уже было готово для выезда на вечер. И наконец опять повторила отцу свою просьбу позволить ей оставить светскую жизнь. Но, видно, Господь и тогда уже испытывал её терпение: долго не соглашался Михаил Васильевич на её желание, хотя не мешал ей свободно высказаться и даже сам не раз заводил с нею духовную беседу.

Удивляясь в глубине души светлому уму и чистой, живой вере своей дочери, Михаил Васильевич, интересовавшийся сам духовной жизнью, не мог оставаться равнодушным к её вопросам, которыми она умела так живо заинтересовать его. Он начал понимать, что перед ним не ребёнок, наивно мечтавший о каких-то подвигах, а мужественная юная душа, ищущая Господа, с твёрдой непоколебимой решимостью всё перенесть, но не оставить своей цели. И, помимо воли, он оставлял свои занятия, шёл к ней, подолгу откровенно беседуя с нею, и находил всё более и более утешения для себя в этих беседах. Однажды речь коснулась будущей загробной жизни. «Я не боюсь геенны, — сказала Анна Михайловна. — С Господом и ад не страшит меня». Эти слова сильно поразили Михаила Васильевича. И он, точно благоговея перед высказанной ею верой и любовью к Богу, дал дочери наконец полную свободу и благословение на такую жизнь, какой жаждала её душа.

Она боялась, что ему будет не по силам разлука с нею, и поэтому не раз говорила ему: «Я не оставлю вас, батюшка, я постоянно буду служить вам, только позвольте мне не связывать себя никакими светскими узами!»

Отец не стал препятствовать ей ни в чём. Ей отвели отдельную комнату, дали отдельную прислугу и лошадей с экипажем в её полное распоряжение. Она ежедневно посещала церковные службы, проводя остальное время в молитве, чтении и душеспасительных беседах с отцом. В это время Михаил Васильевич пригласил к ней мастера иконописца, который давал ей первые уроки иконописной живописи, так пригодившейся ей впоследствии в монастыре.

Так провела она остальную часть зимы в Новочеркасске. От природы одарённая мягким отзывчивым сердцем, Анна Михайловна не могла видеть горя или нужды, чтобы не поспешить прийти на помощь. Верная ученица Божественного Учителя, она кормила голодных, утешала страждущих, посещала больных и заключённых, причём, не желая быть узнанной, надевала нередко простое платье, покрывалась тёмным платком и в сопровождении служанки ходила в тюрьмы, где часто выкупала заключённых за долги. И всё это она делала просто, не ища себе ни славы, ни благодарности от людей, делала во Имя Христа, которому с юных лет отдала своё сердце, все способности своей души, всю свою жизнь.2

Под влиянием чисто христианского воспитания, с ранних лет Анна Михайловна начала увлекаться жизнью подвижников, и рано у неё созрела мысль подражать им, хотя родитель её Михаил Васильевич, будучи сам строгим подвижником, не поощрял её на это, а, напротив, отклонял и рано стал ей предоставлять права хозяйки дома (старшие его дочери были уже замужем). Он думал, что и Анна Михайловна полюбит светскую жизнь, по примеру своих сестёр; но она, едва достигнув семнадцатилетнего возраста, умолила своего родителя благословить её на тесный иноческий путь со всеми его лишениями и трудностями. Михаил Васильевич, вероятно помня предсказание архиепископа Антония, благословил свою семнадцатилетнюю красавицу-дочь на жизнь иноческую и лично привёз её в 1850 году в Усть-Медведицкий Преображенский монастырь, отстоявший от его имения верстах в семидесяти, в келию родственницы своей — монахини Леониды Ладыгиной и, с согласия настоятельницы монастыря, игумении Вирсавии, отдал Анну Михайловну под начало монахине Леониде.1

На правом берегу реки Дона, на склоне высокого плоскогорья, живописно расположен Преображенский девичий монастырь. Чудной архитектуры храм во имя Казанской иконы Божьей Матери, заново перестроенный храм Преображения с приделом в честь Владимирской иконы Богоматери, ряд чистых просторных келий, окружённых зеленью, — всё это придаёт теперь монастырю вид благоустроенности. Далеко не таким он был лет 60 тому назад. ... В конце 40-х годов он представлял из себя бедную пустынную обитель с двумя церквами, из которых одна, только что выстроенная, была очень малых размеров. Ряд крошечных, крытых тёсом келий, расположенных на возвышенной стороне монастыря, теснотою и убожеством напоминали собою древние жилища пустынников. Монахини большею частью спали на голых досках, прикрытых войлоком. Вся эта бедная обстановка ясно показывала, как тяжела и сурова была в то время их жизнь. Да и сами они, почти все простые, необразованные казачки, с грубой речью и невежественными взглядами на жизнь, были на вид суровы и убоги.

И в этот пустынный, бедный монастырь 30 декабря 1850 года Михаил Васильевич Себряков привёз на жительство свою любимую дочь Анну.2

Монастырь в то время был весьма бедный. Изнеженная, нарядная барышня-красавица облекается в грубую мухояровую** От мухояр — старинная азиатская ткань, бумажная с шёлком или шерстью. одежду препоясывается кожаным поясом и исполняет самую чёрную работу новоначальных: носит воду, рубит дрова, топит печки, чистит кухонную посуду, на трапезе подаёт кушанье сёстрам, помогает печь просфоры, а по ночам ходит будить монашествующих на полночную молитву. Свободное от чёрной работы время она посвящает молитве и чтению святоотеческих книг.1

В Усть-Медведицком монастыре жила тогда дальняя родственница Михаила Васильевича, монахиня Леонида (Ладыгина), в келии которой стала жить Анна Михайловна, с послушницей Дашей, бывшей крепостной Михаила Васильевича. По вступлении своём в монастырь Анна Михайловна отдалась подвигам со всем пылом юной, стремящейся к Богу души. Она проходила почти все послушания, и притом самые трудные: то она помогала раскатывать тесто и печь просфоры, то по ночам ходила колотать — будить монахинь на полуночную молитву, то в трапезе подавала обед и мыла полы наравне с простыми девицами, стараясь во всём подражать им: «Что это, Даша, — сказала она однажды своей келейной, — девицы моют пол в трапезе с босыми ногами, ведь надо и мне так же?» И Даша на другой день с ужасом видела, как Анна Михайловна бежала из трапезы босиком по сырой земле. В келии она вела самую строгую жизнь, не гнушаясь никакой чёрной работой. Так, она помогала другим послушницам колоть дрова, топить печи, мыть и чистить посуду. Спала она всегда в подряснике и кожаном поясе, одевалась крайне просто. Свободное от работы время она проводила в молитве и чтении духовных книг. Она изучала святых отцов не только чрез чтение их творений, но стараясь опытом проходить и усваивать их правила. В это время она взяла на себя труд выучить наизусть всю Псалтирь, так что, когда занималась каким-нибудь рукоделием, ум её не оставался праздным, а уста твердили хвалебные Богу псалмы. Телесные подвиги её доходили до того, что она клала по ночам до 1000 поклонов. Всегда держа в уме молитву Иисусову, она с молодых лет старалась приучить себя к молчанию, положив за правило говорить только самое необходимое. Церковную службу посещала она несколько лет подряд неупустительно, несмотря на то, что утреня, по уставу монастыря, начиналась в 3 часа ночи. «Трудно мне было привыкнуть вставать так рано, — говорила Арсения. — Иной раз сон так одолевал меня, в особенности в зимние тёмные ночи, что я принуждена была выходить из церкви, чтобы как-нибудь преодолеть его. Обойдёшь, бывало, вокруг храма раза три и, продрогнувши на свежем воздухе, уже бодро достоишь до конца службу».2

Несмотря на разнообразно-трудовую жизнь, которую вела тогда Анна Михайловна, она успевала в свободное от послушания время заниматься живописью. Её трудами были написаны плащаница и шесть больших икон, а именно: преподобных Арсения Великого, Антония и Феодосия Печерских, Пахомия Великого, Иоанна Лествичника, Моисея Угрина и Сергия Радонежского. Все эти иконы помещены теперь в монастырской трапезе. Занимаясь живописью, Анна Михайловна всегда избегала лишних разговоров. Она или тихо творила молитву Иисусову, или любила напевать ирмосы и другие божественные песнопения, умиляясь всегда душою. Поэтому и лики святых, которых изображала она, имели всегда какой-то духовный отпечаток, умиляли и трогали душу более, чем иное, художественной работы, изображение.2

Игумения Вирсавия была весьма довольна поступлением Анны Михайловны Себряковой в управляемый ею монастырь и с первых же дней её поступления решила, что Анна Михайловна будет её приемницею по управлению монастырём, почему вскоре же взяла её от монахини Леониды к себе в келию, под личное своё наблюдение и руководство.1

В келии монахини Леониды Анна Михайловна жила недолго. Вскоре игумения взяла её к себе, в свои покои. Но жизнь в игуменском доме оказалась совсем не по сердцу юной подвижнице. Игумения Вирсавия относилась к ней с большою любовью, предусмотрительностью и нежною заботою, что совсем было не по духу ей. То уединение, то духовное стремление к Богу, которого так жаждала она, было теперь невозможно. Занимая одну комнату с игуменьей, она должна была даже сократить свои ночные молитвенные подвиги, а это было нелегко для неё. И вот, несмотря на всё уважение, которое она чувствовала к игуменье, ласки и заботы последней стали тяготить её. Она невольно начала замечать разницу их духовных направлений. Суровые, не одухотворённые внутренним исканием Живого Бога, чисто внешние подвиги игумении Вирсавии казались ей почти бесцельными. Да и вообще жизнь в Усть-Медведицком монастыре складывалась совсем не так, как она желала. Ей хотелось совсем уйти от мира и славы его, а это было невозможно здесь, где все её знали и не могли не почитать. Всё это нарушало внутренний мир её души. Явилось много невольных сомнений, недоразумений, разрешить которые не находилось человека.

Состояние её духа тяготило её, и, не находя полного сочувствия своим стремлениям в игумении и окружающих её, Анна Михайловна стала на стороне искать себе руководителя, который мог бы живым, мудрым словом осветить её путь, объяснить недоумения, но, к огорчению своему, она скоро убедилась, что те монахини, с которыми ей приходилось сталкиваться, были слишком просты и неискусны в духовном рассуждении. В деле своего спасения они почти исключительно уповали на внешние подвиги, мало обращая внимания на очищение своего сердца, а путь делания евангельских заповедей, на который стремилась стать уже тогда Анна Михайловна, был совершенно чужд, даже не всегда понятен им. И вот жажда духовного слова так сильно охватила её, что она решила предпринять путешествие по святым местам в надежде встретить в другом месте то, чего так тщетно искала в своей обители. Она стала неоднократно просить игумению отпустить её в Киев, предполагая совершить путешествие пешком. Игумения, боясь за её здоровье, долго не склонялась на её просьбу, и только осенью 1852 года разрешила в виде пробы и испытания своих сил посетить Кременской мужской монастырь, находящийся в 80 верстах, обещая в следующем году отпустить её, если она пожелает, и дальше.

Путешествие в Киев, которое совершила Анна Михайловна летом следующего года, было великим подвигом. ... Наконец дошли они до Киева и пробыли там два месяца. Ежедневно посещая церковные службы, знакомясь на месте великих русских святых с их духовными подвигами, беседуя со старцами о духовной жизни, Анна Михайловна укреплялась духовно.

Побывали они и в женских монастырях. Некоторые из них были богаты и благоустроены, но своей внутренней жизнью не нравились Анне Михайловне. Она поняла, что не может найти другого, более подходящего места для созерцательной жизни, как у себя дома, в тихой пустынной обители, на берегу родного Дона, и навсегда оставила мысль о перемене монастыря.2

Настоятельская келия была в это время весьма малопоместительна, почему Михаил Васильевич Себряков на свои средства выстроил большой дом для настоятельницы и немного пониже дом о пяти комнатах для своей дочери, в котором она и стала жить по пострижении в 1854 г. в рясофор с именем Арсении; полное же монашество она приняла 11 января 1859 года на двадцать шестом году жизни.1

Она понимала всю важность и трудность духовной жизни, предчувствовала тяжкую борьбу духа с плотию, без которой не обходится никакой удалившийся от мира человек, и, не надеясь собственными силами победить влечения плоти и мира, она искала кого-нибудь, кто мог бы руководить её душою. Ей казалось, что игумения Вирсавия её любит безгранично и сильно балует, почему она искала кого-нибудь другого, кто бы мог взять её в полное послушание; она стремилась подчинить себя и свою волю и сердце опытной подвижнице, и притом суровой. Господь исполнил её желание: жизнь одной из сестёр обители, именно схимонахини Ардалионы, поразила монахиню Арсению, почему она всецело отдалась этой схимонахине под руководство, отрешившись совершенно от своих личных взглядов, от своего личного «я». Под руководством этой схимонахини она ещё более усилила пост, молитву, бдение и предалась подвигам, изнуряя своё тело, непрестанно борясь с привычками, полученными в богатой аристократической семье, непрестанно борясь сама с собою; а схимонахиня Ардалиона требовала именно, чтобы Арсения видела перед собой только свои грехи, свои недостатки, а всё, что было доброго в ней, все свои подвиги, дела милосердия, приписывала одному Господу Богу. Конечно, это было весьма трудно, в особенности при многочисленных, тяжёлых подвигах монахини Арсении; однако она всё преодолела и достигла такого состояния, что, и ставши игуменией, всё от глубины души предавала в волю Божию и Ему одному приписывала все добрые плоды своей многолетней и многотрудной жизни.1

В 1854 году Анна Михайловна была пострижена в рясофор с именем Арсении. С этого времени она стала жить в отдельной келии, построенной возле настоятельского дома Михаилом Васильевичем, который ничего не жалел для своей любимой дочери. Он часто навещал её, сам входил в интересы её жизни, желая по возможности облегчить ей её суровый путь. Через пять лет, 11 января 1859 года, мать Арсения была уже пострижена в мантию. В этом же году Господь послал ей великое утешение: она наконец нашла себе духовную наставницу, которую так давно искала.

Между новопостриженными находилась монахиня Алевтина, принявшая схиму с именем Ардалионы. Подвижница, глубоко понимавшая духовную жизнь, дочь бедного священника, Ардалиона с юных лет посвятила себя Богу, проходя подвиг внутреннего делания. Ей-то именно и было суждено стать наставницей Арсении. Мать Арсения давно знала Ардалиону, но общения друг с другом они не имели. Иногда только случалось Ардалионе брать у матери Арсении книги из её библиотеки. И, возвращая книгу, Ардалиона иной раз высказывала своё мнение о прочитанном, из которого мать Арсения могла убедиться, что понятия у неё духовные. Но дальше знакомство их не шло. Отчасти и сама Арсения избегала этого. Привыкши к деликатному и вежливому обращению, она не могла понять монашеской прямоты и простоты Ардалионы, переходящей подчас в грубость. Однажды мать Арсения высказала ей это. «Ваше слово сильно и правдиво, оно властно действует на меня, но я не люблю вашей грубости: она мне кажется нелюбовью к ближнему», — сказала она. На это Ардалиона ответила добродушным смехом, а потом заметила: «Ну вот ты деликатная, а сама всё с сумкой ходишь по монахам с просьбой: „Скажите слово на пользу душе“. Будет тебе побираться, имей своё слово, которое бы тебя питало». Эти слова, сказанные в шутливом тоне, запали в душу Арсении, хотя и после этого она всё-таки избегала Ардалиону. Когда же после пострига им приходилось подолгу оставаться в церкви между службами и мать Арсения начала обращаться к схимнице с разными вопросами о своих помыслах, то из ответов схимонахини она убедилась, что та глубоко понимала духовную жизнь. Она удивлялась её ясному определению состояний человеческой души, её понятию о молитвенном состоянии и других предметах духовных. А схимница, с своей стороны, видя у своей слушательницы сильное стремление к возвышенной духовной жизни, охотно пошла ей навстречу. «Ты такие предлагаешь вопросы, — сказала она однажды, — что одним словом отвечать на них нельзя, а в церкви беседовать не всегда удобно. Если игумения благословит, то лучше тебе приходить ко мне в келию, хотя я никого не принимаю, но тебя приму, не потому, что ты Арсения, а потому, что вижу, ты истинно желаешь спастись».

Так с благословения игумении мать Арсения стала ходить в келию схимницы. Эти посещения вследствие разных духовных потребностей скоро стали почти ежедневными.

Убедившись, как благотворно действует на душу учение схимницы, Арсения отдалась ей вполне, как своей духовной наставнице. Немало пришлось ей при этом потерпеть разных оскорблений со стороны сестёр и даже самой игумении. Думаю, причиной их была зависть. Как ни смиряла себя мать Арсения, как ни желала она быть никем незамеченной, она всё же занимала исключительное положение в монастыре, и среди сестёр, вероятно, немало было таких, которые сами искали сближения с нею. Разумеется, им не нравилось, что она не только обратила внимание на схимонахиню Ардалиону, но даже прибегала к ней за советом, как к духовной матери. Не понимая безусловной преданности, которую мать Арсения стала выказывать схимнице, они осуждали последнюю за ту власть, какую она возымела над нею. Некоторым не нравилось ещё и то, что мать Арсения, не жалевшая ничего для схимницы, не зная, чем выказать ей своё расположение, взяла всю родную семью Ардалионы на своё попечение, воспитывала её сирот-племянниц и помогала всем им своими средствами. Сама игумения была тоже недовольна таким сближением Арсении со схимницей, часто укоряла последнюю и не раз выговаривала самой Арсении.

Мать Арсения, ценя больше и выше всего спасение души и видя для себя несомненную пользу от слов схимонахини, терпеливо переносила все эти неприятности, не изменяя своих отношений к ней. Видя это, игумения сказала ей однажды: «Так как ты часто ходишь к схимнице, то уж лучше возьми её к себе в келию». С радостью приняла мать Арсения это слово, и на другой день после обедни, прямо из церкви, с палочкой в руке, старица Ардалиона перешла на жительство в её келию. Монашеское нестяжание Ардалионы было так велико, что кроме двух-трёх духовных книг она ничего не взяла с собою.

С этого дня мать Арсения, не уповая больше на свои собственные подвиги, отдала вполне себя, свою жизнь, свою келию, как и всё, что имела, на волю своей наставницы. «Если я буду плохой послушницей, — говорила она, — то вы можете выгнать меня из келии». И это были не одни слова. Мать Арсения, действительно, до самой смерти схимонахини сохраняла к ней глубокую веру и послушание, почти беспримерное в наше время, а между тем жизнь со схимонахиней была нелегка. «Нас не по лёгкой дорожке вели, и слово, полное духовной любви, не имело никогда покрова деликатности», — говорила впоследствии матушка.

С молодых лет работая над своим собственным сердцем, схимонахиня Ардалиона имела опытное познание сердца человеческого. Строгая к себе, она требовала безусловного подчинения от своих учениц. «Если делом не хотите исполнить слово, — говорила она некоторым, — зачем его и слушать?» Провидя в матери Арсении высокую избранницу Божией благодати, она неуклонно вела её по суровому монашескому пути. И надо было иметь особенную веру к слову наставницы, видеть пользу этого слова, чтобы, вполне отрёкшись от своей личной воли, подчинить её руководительнице, как добровольно сделала это мать Арсения.

Два случая ясно показывают взаимные отношения обеих. Желая отучить Арсению от всякой, даже ничтожной, земной привязанности, схимница однажды собственноручно порезала на куски небольшой вышитый коврик, который мать Арсения держала всегда около своей койки и которым она особенно дорожила. Этот поступок, казавшийся со стороны несправедливым, даже жестоким, мать Арсения перенесла с полным смирением и покорностью, видя в нём только заботу наставницы о спасении её души. Другой раз Арсения, без благословения схимницы, подала нищенке полтинник. Схимница, находя, что такими щедрыми милостынями, без особой нужды, она как бы выделяла себя, возвышала над окружающими, опасаясь, чтоб через это не зародилось в её душе высокоумие или тщеславие, с гневом укорив её за своеволие, послала разыскать нищую и взять обратно данный ей полтинник. Много и других было случаев мудрого духовного руководства с одной стороны, глубокого смирения и послушания — с другой.

Вскоре после того, как схимница перешла жить в келию к матери Арсении, к ней перешли и прежние келейницы схимонахини: Агафия Прокопьева и матушка Рипсимия. Жизнь их текла мирным порядком. «Наша келия не только монашеская, но и схимническая, — говорила Ардалиона. — Если монаху нужно иметь общение с другими только по крайней нужде, то схимнику и говорить даже, кроме этой потребности, не следует». Так в уединении, молитве, созерцании и полном повиновении старице жили они пять лет. Из посторонних редко кто приходил к ним. Если же кто из сестёр и зайдёт бывало, её приветствуют, спросят о деле, но не угощают и ни о чём постороннем не разговаривают. Даже между собою они редко говорили: все жили безмолвною жизнью схимницы. «Эти годы совершенного духовного подвига и уединения я считаю лучшими годами своей жизни», — говорила впоследствии не раз мать Арсения.

По вечерам Арсения читала схимнице отеческие книги, причём последняя часто объясняла прочитанное и иногда так воодушевлялась беседой, что, слушая её, мать Арсения не раз просила позволения позвать и остальных келейниц. «Мне совестно и прискорбно, — говорила она, — одной слушать такое дорогое слово; мне хотелось бы созвать весь мир, чтобы все, слушая и чувствуя силу этого спасительного слова, видели и наслаждались этим». «Ну, и что же из этого будет? — отвечала ей на это схимница. — Слышали многие моё слово, но не приняли его к сердцу. Они слушают меня как приятную музыку, а исполнить моё слово не могут; без исполнения же они и не поймут его; ведь только то слово усваивается и понимается, которое исполняется, а иначе оно может быть поругано». Так, действительно, и случилось впоследствии. Вот в каких словах передаёт сама мать Арсения об этом в составленном ею жизнеописании схимницы Ардалионы. «Действия страстей самых тонких не могли скрываться от прозорливого ока матушки-схимницы. Указывая на эти страсти, живущие в сердце, она давала приходящим совет выходить из них (то есть из страстей), достигать чистоты сердца, чего единого ищет от нас Господь. Своим словом как мечом она действовала на душу ближнего, отсекая её нечистоту, действовала и делом, ставя иногда в такое положение, что или надо отказаться от собственного самолюбия или другой какой страсти, или же потерять руководительницу. Не понимая её высокого слова (высокого по своей духовности) и чувствуя необыкновенную муку сердца при отсечении прирождённых ему страстей, некоторые колебались в вере в руководительницу, считая то, чему она учит, несогласным с учением Церкви. Схимница, не придавая особой важности внешним подвигам, говорила: «Главною целью искания должны быть добродетели. А чтобы приобресть их, надо искоренить страсти и всю плотскую нечистоту: нелегко это — надо трудиться даже до смерти, надо подвизаться добрым подвигом даже до отречения своей души». Слово это было жестоко, а действие по этому слову ещё жёстче казалось тем, кто не хотел полного отречения от себя. Явилось неверие к самому слову, непонимание его, потом поношение его. Смутившеюся была одна монахиня К., смутившаяся по своей простоте, но смущение она передала всей обители. Горячей вере близких учениц никто не последовал, а смущение все приняли и все поверили ложному толкованию непонятого слова».

Может быть, это общее смущение было причиною того, что игумения Вирсавия запретила сёстрам монастыря всякое общение с келией схимницы Ардалионы. Глубоко скорбела мать Арсения о таком отчуждении сестёр. Гораздо позже, в преклонных годах своей жизни, вспоминая об этом, она говорила одной из своих близких учениц: «Многие, слушая слово покойной схимницы и моё, принимали с радостью, но когда это живое слово начинало действовать по себе, когда приходилось на опыте, поступая по слову, бороться со страстями, находившимися в сердце, прежде даже не замечаемыми, тогда они бросали всё, уходили и говорили: „Это учение еретическое, оно помрачает и отягощает“. Они старались предать его забвению, входили в свою обычную жизнь и опять чувствовали себя легко. Скажи мне, можно ли назвать ересью учение, основанное на Евангелии и согласное со всеми отцами Церкви?»

«Путь борьбы против страстей, — продолжая далее беседу, говорила матушка, — путь самый трудный. Он указан Иисусом Христом и Им же назван тесным и прискорбным. Другой путь более лёгкий, которым идут многие, это — жизнь по страстям. Ты видишь, многие сёстры даже не знают, не понимают о существовании другого пути кроме того, которым они идут. Сходила в церковь, прочитала известное правило, отложила известное число поклонов — и убеждена, что исполнила всё. Они не берутся за труд над своим внутренним человеком, не ищут, не стараются истреблять страсти в корне их. В молодости я много искала, много несла подвигов телесных и душевных, но я не уразумела главного, пока не услышала слова схимницы. Оно открыло мне очи, осветило путь, и потому я всегда отвечала игумении Вирсавии, когда она укоряла схимницу и отдавала мне на обсуждение её грехи, словами прозревшего евангельского слепца: „Не знаю, грешен ли этот человек или нет, но одно знаю, слепой я была, а теперь вижу“».

Не раз с болью в сердце высказывала матушка Арсения своим келейным, как горько было видеть ей, что такой необыкновенный яркий светильник, как называла она схимницу, стоит под спудом. Утешая её, схимница говорила: «Ты скорбишь о том, что тебе одной всё досталось, а может быть, для тебя-то Господь послал мне благодать уразуметь Его слово. Не знаю, к чему тебя Господь готовит, но вижу, что тебе Он много даёт». Сама же схимница благодушно переносила поношения, говоря, что только ими и может спастись.2

В мае 1862 года монахиня Арсения была определена казначеей монастыря, и деятельность её увеличилась.1

В 1862 году игумения Вирсавия подавала прошение об увольнении её от должности настоятельницы, по старости лет. Вместе с тем сёстры монастыря просили преосвященного Иоанна, управлявшего тогда Донской епархией, чтобы он не сменял её. Владыка оставил её на игуменстве, назначивши ей помощницей мать Арсению, которую определили на должность казначеи 4 мая 1862 года. Но недолго после этого пришлось жить игумении Вирсавии: она скончалась 21 ноября 1863 года.

После её кончины почти все сёстры обратились к матери Арсении с просьбой принять на себя начальство над монастырём и быть им матерью и игуменией. Но матушка, не желавшая никакой перемены в своей жизни, просила их отложить избрание начальницы до погребения умершей игумении. Между тем сёстры стали одна за другой приходить к схимнице Ардалионе, прося её убедить Арсению принять настоятельскую должность. Схимница и сама, по своему убеждению, желала этого избрания. Она всё время до погребения игумении уговаривала Арсению не отказываться от этой должности. Мать Арсения из-за послушания к схимнице согласилась, говоря, что не только принять игуменство, но даже, по повелению её, она готова оставить монастырь, чем больше всего дорожила на свете. Так велико было у неё послушание к своей наставнице!

Схимница же, видя, как тяжело ей расставаться с безмолвною жизнью, к которой лежала её душа, видя её постоянные слёзы, убеждала её добровольно принять на себя новый подвиг. «Хотя и желаю, — говорила она, — чтобы ты исполнила в этом мою волю, но желаю также, чтоб ты сама убедилась в необходимости её исполнить, чтобы ты с охотой приняла на себя должность, которую предлагают тебе сёстры и к которой призывает тебя Господь; чтобы ты пожелала с усердием послужить обители, воспитавшей тебя в монашеской жизни. И для тебя самой, для твоего спасения такая деятельность необходима. С самого поступления в монастырь ты жила уединённою жизнью, работала над своим внутренним человеком. Если и проходила ты послушания, то в них ты не вкладывала своего сердца, тебя там не было, до тебя, значит, ничего не касалось. А тебе нужна такая деятельность, в которой приняли бы участие все чувства твоего сердца, все способности твоей души. Ты увидишь, что в сердце твоём живут страсти, тебе самой неведомые. И самолюбие, и гордость, и тщеславие, и гнев — все обнаружатся. А для человека, стремящегося выйти из страстей, важно именно то, чтобы их познать в себе, чтобы они обнаружились, иначе он и бороться с ними не может.

Настоящее твоё бесстрастие есть только равнодушие ко всему, оттого оно не даёт тебе теплоты и полноты внутренней жизни, тогда как истинное бесстрастие есть выход из страстей, дающий свободу духу. Чистота сердца не есть его нечувствие, уничтожающее в нём сочувствие к страстям. Твои отношения к ближним холодны оттого, что они не растворены ни любовью, ни смирением. Ты готова помочь их нужде, отдать всё, что имеешь, но в этой помощи нет тебя самой.

Когда настоятельская должность введёт тебя в тесное общение с другими жизнями, с другими душами, и они раскроют перед тобою все скорби, все немощи, все страдания человечества, боримого страстями, человечества, находящегося в слепоте неведения, и ты не только внешней помощью, но внутренним чувством войдёшь в сочувствие к ближнему, удовлетворяя его немощи, а иногда отстаивая чистоту души его как собственную, ты будешь вызвана не только научить, но обличить, огорчить, наказать. И когда скорби ближнего тебе станут больны как свои, тогда ты можешь уйти в затвор. Ты понесёшь туда с собою любовь к ближнему, и эта любовь будет наполнять собственную твою жизнь, а молитва твоя будет молитвой за весь страждущий род человеческий. Убеждая тебя принять игуменство, я призываю тебя не на честь, а на великий подвиг борьбы и труда над собственною душою и над душами сестёр. Если ты откажешься вступить на этот путь, то ты откажешься от данного тебе Господом средства к собственному очищению и пути, ведущего тебя к совершенству. Эти годы уединённого безмолвия, эта жизнь со мною, эти постоянные беседы духовные не были ли посланы тебе как приготовление к готовящемуся тебе подвигу? И можешь ли ты теперь, имеешь ли право отказаться вступить на новый подвиг труда и борьбы?»

Убеждённая такими доводами старицы, матушка Арсения с душою, полною мужества и готовности к новому подвигу, приняла предлагаемую ей должность. 3 января 1864 года, на 31-м году своей жизни, она была посвящена в сан игумении архиепископом Иоанном в Новочеркасске.2

21 ноября 1863 года скончалась игумения Вирсавия, завещавшая сёстрам обители избрать казначею монахиню Арсению её преемницей и заранее об этом просила высокопреосвященнейшего Иоанна, тогдашнего архиепископа Донского, почему, по утверждении Св. Синодом, 3 января 1864 года в Новочеркасске казначея монахиня Арсения возведена в сан игумении монастыря.1

Несмотря на всю готовность потрудиться в настоятельской должности, для матушки игумении Арсении переход от жизни уединённой к деятельности общественной был очень тяжёл. Новые условия жизни предъявляли свои права: она чувствовала, точно поток какой-то увлекает её в иную жизнь. Она боялась, что он унесёт её далеко и невозвратно от дорогого для неё безмолвия, и потому всеми силами души старалась держаться возле схимницы Ардалионы, которую упросила перейти жить с нею в игуменский дом. Схимница, видя часто её взволнованной, говорила ей: «Ты не можешь свободно действовать в том мире, где ты видишь, что меня уж нет, потому что боишься отклониться от меня и моей жизни. Я же вижу, что хотя поддерживаю твой дух, но мешаю тебе жить. А что мешает нам на пути, от того надо отрекаться, хотя это будет единодушный друг или даже наставник».

Схимница не могла долго ужиться в игуменском доме и стала просить мать игумению отпустить её в затвор. Для этого матушка начала строить ей на средства своей родной сестры, Аграфены Михайловны Мержановой, небольшую келию в монастырском саду. Но не успели окончить постройку, как Господь призвал схимницу в иной мир. Сильно, до болезни, скорбела мать Арсения о потере духовной матери, тем более что умерла она в её отсутствие, когда матушка ездила навестить отца своего. Казначея монастыря, матушка Валерия, распорядилась похоронить схимницу, не дожидаясь возвращения матушки, чем ещё более усилила её скорбь.

Умерла схимница, но жива осталась она в сердце матушки. Вера в свою духовную наставницу поддерживала, укрепляла её дух. Матушка часто посещала дорогую для неё могилку и там поверяла ей, как живой, все свои скорби, сомнения и получала обильное духовное утешение.

Любила матушка Арсения, даже в последние годы жизни, вспоминать беседы схимницы. Действительно, мудро и высокодуховно было её слово. Но, вспоминая его, удивляясь ему, в душе невольно восстаёт теперь другой, более близкий сердцу образ незабвенной матушки Арсении.

«Одно должна знать душа, — говорила схимница в своих беседах, — что только в Боге её покой и предел исканий. Поэтому она должна выйти в совершенную свободу не только от страстей, но и от своих чувств, в свободу от всего временного и войти в Бога. Такая свобода есть младенчество души, неведение зла. В такой свободе душа присуща всему человеческому, но ничему не подчинена, живёт жизнию всего мира, ничем не гнушается, ничего не уничижает, ничего не исключает из общей жизни как зло, как дурное, но сама ничем не связана, ни в чём не заключена, она точно умерла для своей жизни. Она вышла в свободу из себя самой и заключилась в Боге Вечном. И то, что в ней живёт, и то, что всё объемлет, это — Христос, Который стал полнотою её сердца, руководителем её ума. К такому состоянию приводит свобода от всего человеческого».

Сказанное схимницей о душе, отречённой от всего человеческого, вполне подходит к состоянию духа матушки Арсении, в особенности в последние годы её жизни, когда тот высший идеал любви к Богу и ближнему был до того усвоен ею, что она действительно, как говорила схимница, переживала в сердце своём все скорби ближних как свои собственные, а неземная любовь к Богу светилась в её чудных глазах. Иногда же так воодушевлялась она в духовной беседе, что лик её менялся, и нельзя было без особого внутреннего волнения слушать её слово. В такие минуты всё земное точно не существовало для неё — она жила вся в Боге.2

Первое её внимание было обращено на малограмотность сестёр, — и она открыла училище о четырёх классах, при монастыре, с преподаванием в нём: Закона Божия, русского языка, славянского языка, арифметики, чистописания, географии и русской истории;— заставила туда ходить в качестве учениц способных молодых послушниц, которые впоследствии были сами учительницами. Преподавала сама матушка игумения Арсения, священники монастыря, монахиня Иннокентия (игумения Старочеркасского монастыря), монахиня Миропия (игумения Одесского монастыря), инспектор Усть-Медведицкой мужской гимназии Юргелевский, учитель той же гимназии Таганов, а с 1873 года Лидия Петровна Воскресенская (настоятельница [после игумении Арсении] Усть-Медведицкого монастыря, игумения Леонида). Когда же здоровье стало изменять игумении Арсении, в училище стали заниматься монахини, воспитанные ею для этой цели.1

Сделавшись игуменией, матушка Арсения, можно сказать, усугубила свои труды и подвиги. Не оставляя свой внутренний, Единому Богу ведомый подвиг, она энергично принялась за устроение обители, как с внешней стороны, так и с внутренней. И, несмотря на свои молодые годы, она сумела так расположить к себе сестёр, что они не только уважали её, но и благоговели перед нею, хотя, по смирению своему, она никогда не искала этого.

Первою заботою матушки было распространение в монастыре грамотности. Многие, поступая в монастырь, были совершенно безграмотны и лишены возможности поддерживать, укреплять своё благочестивое настроение чтением духовных книг. Игумения велела обучаться всем безграмотным сёстрам, чтобы каждая из них могла прочитывать себе положенные молитвы, а в свободное время читать слово Божие и творения святых отцов. С этой же целью, собрав все разрозненные книги, принадлежащие монастырю, она составила библиотеку, дополнив её творениями древних святоотеческих писаний. Особенно пополнила она недостаток книг отцов, преподающих правило внутреннего делания, приобретением книг «Добротолюбия», творений св. отцов — преподобных Варсонофия Великого, Ефрема Сирина и других.

В 1867 году заботами матушки игумении было открыто в монастыре бесплатное четырёхкласское женское училище с преподаванием в нём Закона Божиего, русского и славянского языков, географии, арифметики и русской истории.

Михаил Васильевич Себряков, не оставлявший и ранее монастырь своими пожертвованиями, теперь, когда дочь его стала настоятельницей, принимал живое участие в делах монастыря. Он помогал ему всегда, чем только мог. Конечно, и школу не оставил без внимания. На его средства были устроены небольшая библиотека и вся необходимая школьная мебель.

Первое время преподавала в школе сама матушка игумения, священники монастыря и инспектор Усть-Медведицкой гимназии Юргилевский. Когда же здоровье и силы стали изменять ей, то в училище начали заниматься монахини, воспитанные ею для этой цели. Открытие школы в монастыре встречено было общим сочувствием. Преосвященный Платон, тогдашний Донской архипастырь, по возвращении своём из объезда епархии в 1867 году, прислал матушке игумении своё святительское благословение за благоустройство монастыря и за открытие в нём женского училища.2

Кроме занятий по училищу, матушка собирала к себе более способных сестёр, много читала и беседовала с ними. Она желала и стремилась из каждой вверенной её заботам послушницы устроить храм Бога Живого, причём немало пришлось ей перестрадать душою в сознании, что слово её не всегда доступно их пониманию, а заповедь о любви к Богу и ближним совершенно чужда их сердца.2

Но хотя и не всем доступно было высокое слово матушки, не все слушали его охотно, в особенности в начале её деятельности, но были и такие преданные, близкие ей по духу ученицы, которые не только что слово её принимали с верою, но и жизнь свою готовы были отдать за неё. И молодая игумения, видя это, не щадила своих сил, не переставая учить и говорить. Горя неземною любовью к Богу, она всегда старалась внушить и другим эту любовь, старалась пробудить омрачённую страстями и житейскими попечениями душу, возвысить её, просветить, указать ей тот путь евангельских заповедей, хотя тернистый и прискорбный, но единственно верный для спасения, по которому она сама шла неуклонно с юных лет и который считала главной целью жизни, тем более монашеской.

Она любила собирать к себе сестёр для духовных бесед, не пропуская ни одного случая сказать им слово для пользы души. В первые годы своего игуменства она устраивала воскресные чтения и беседы в трапезе, потом, когда силы её стали слабеть, она в торжественные праздники у себя дома принимала монахинь и беседовала с ними. На праздник же Рождества Христова и Вербное воскресенье, по обычаю, издавна установившемуся в монастыре, после утрени клиросные провожали игумению с пением и зажжёнными свечами в её покои. Здесь, после пения тропаря празднику, всегда говорила она им краткое, но глубоко назидательное слово. ...

«... Вы сейчас пели о волхвах, что они пришли поклониться Христу и их привела звезда. Как только они увидели её, то пошли за нею, и не близко им было идти, и не без трудности они шли, нужно было многое перенесть, многому учиться, им нужно было учиться некоторым языкам: сирскому и другим, потом были они и у Ирода, коварного и лживого царя, но они нигде не останавливались, и звезда довела их до Христа, и они поклонились Ему. Так каждый человек должен идти ко Христу, и у каждого человека есть звезда, непременно есть: это — его стремление, стремление души. Только не все стараются принять правильное внушение этой звезды. Иной направляет своё стремление к исканию богатства; он ищет его, лишая часто себя покоя, подвергаясь опасностям, закупает товар, предпринимает плавание по морю с кораблями; иной засевает хлеб и трудится, не щадя себя, и это всё он делает для обогащения себя; другой стремится к приобретению чести и славы и тоже подвергается опасности. Но это, я говорю, люди, которые неправильно поняли внушение своей звезды и попали на ложный путь. Звезда каждого человека ведёт к Господу, потому что душа каждого человека создана по образу Божию и по подобию. Он её единственное благо и утешение, к Нему единому и должна она стремиться. Не думайте, что только избранные души имеют это стремление, нет, но сами мы заглушаем это стремление и стараемся удовлетворить душу чем-то другим. Звезда, которую видели волхвы, была видима всеми, всем она светила, всем предвозвещала Христа, но не все пошли кланяться Ему, потому что не хотели понять, что она возвещает Христа, принимали её как знамение какого-нибудь собственного благополучия или счастья земного. Иные называли её звездой своего счастия, иные — знамением, что родится у кого-нибудь сын или какой сильный земной царь. И, кроме этих трёх человек, никто не вознёсся выше земных понятий, так все оземленили свои сердца. Будем же мы внимательнее к своей звезде, а то она у нас то блеснёт, то опять затмится, будем очищать от страстей своё сердце, и она воссияет нам ярко и поведёт нас ко Христу, как привела волхвов Вифлеемская звезда! Дай, Господи, сего всем нам!»2

Так всегда, при всяком удобном случае, учила матушка игуменья своим живым словом, учила ещё более примером своей жизни, своей безграничной любовью и верой в Бога, своим состраданием к людям. Слово её никогда не было резким, обличительным; наоборот, в нём всегда видна была нелицемерная любовь и сострадание к людям, к их немощам и даже порокам. Не осуждая никого, она лишь глубоко скорбела о падении человека, которому спешила подать руку помощи. Оттого-то, может быть, слово её и производило такое глубокое впечатление.2

Преосвященный епископ Никанор, Донской викарий... не раз после [1877 г.]... бывал в Усть-Медведицком монастыре, заезжал и в Себрово, и всегда находил особенное удовольствие беседовать с матушкой игуменией. Он и после выезда из его епархии не прекращал этих бесед с нею в письмах, и до самой смерти своей, можно сказать, благоговел перед матушкой. Когда при нём, в бытность его архиепископом в Одессе, в тамошнем женском монастыре умерла игумения, он просил матушку Арсению переехать к нему в епархию. Но, привыкшая к своему пустынному монастырю, матушка не согласилась на его предложение и послала по его просьбе из своей обители на игуменство в Одесский монастырь монахиню Миропию. Но и потом их духовные сношения не прекращались, и незадолго до своей кончины он прислал ей пять томов нового издания своих проповедей с надписью: Широкой натуре, глубокому сердцу, высокому уму, развитому христианскому чувству игумении Арсении разнообразно благодарный недостойнейший Никанор, архиепископ Херсонский и Одесский, умирающий, просящий молитв.

Матушка Арсения тоже высоко ценила ум и необыкновенный дар слова этого знаменитого проповедника, и смерть его, можно сказать преждевременная, глубоко опечалила её.2

Во все годы настоятельства... великий образ любви к Богу и ближнему она старалась внушить и утвердить в душах, порученных её духовным заботам. Она знала, что не страх исправляет и приводит к Богу человека, а любовь, и что в каком сердце обитает любовь, там обитает Сам Бог; но не все монашествующие понимали это святое руководство, а подчас любовную кротость её считали слабостью, — и только она одна в этом великом деле была воином твёрдым, непоколебимым и всею своею жизнью являла правило веры и образ кротости.

В часы досуга игумения Арсения любила заниматься живописью, которую знала хорошо ещё в доме родительском, и учила послушниц, даже одно время приглашала художника давать уроки способным к живописи сёстрам, так что теперь в обители имеется живописная мастерская и пишутся иконы как для своих храмов, так и по заказу. Как памятники матушкиной живописи остались: плащаница и шесть больших икон в трапезе: 1) преподобный Арсений Великий, 2) преподобный Пахомий Великий, 3) преподобные Антоний и Феодосий Печерские, 4) преподобный Иоанн Лествичник, 5) преподобный Моисей Угрин и 6) преподобный Сергий Радонежский.

Также матушка читала всех классических русских писателей, находя в них сведения полезные для более полного понимания душ человеческих в современном их состоянии.

Но в особенности её любовь к Богу, Пречистой Его Матери и святым выразилась в построении ею Казанского собора с нижнею церковию во имя преподобного Арсения Великого, чьё имя она носила в монашестве. План на собор был составлен академиком архитектором Горно�